Анастасия Шкирдова, девятиклассница из Зингейской школы, написала конкурсную работу – сочинение-рассказ о буднях школьников военной поры.
Моему прапрадедушке было 13, когда началась война. Он с ужасом вспоминал те дни, но всегда подчёркивал: несмотря ни на что, люди продолжали жить. И рассказывал историю, которую помнил всегда. Историю о своей учительнице…
«Ей было девятнадцать, а самому младшему из нас – двенадцать. И каждый по-своему был в неё влюблен – тоненькую девочку, такую же, как другие девочки в классе, но в то же время другую, ведь все были просто девчонки, а она – учитель.
Стоял октябрь. Мы решали задачку о том, сколько колхоз собрал картофеля, сколько выдал на трудодни и сколько осталось в колхозе. Задачка не получалась, казалась бессмысленной: в тот год ни один колхоз не давал картошку на трудодни, и мне всё виделась картошка, грязная и холодная, которую мы вчера копали на колхозном поле.
Мальчишки тринадцати лет, мы, оставшиеся без отцов, хорошо знали цену хлебу. А хлебом тогда была картошка. Колхоз выделил учительнице клок земли, где она могла бы посадить картошку. Но что она могла? У нее не было даже лопаты. И вот тайком мы вспахали её участок, собрали по домам картошку и посадили. Кто нас научил? Не она ли сама, повторявшая, что нет радости больше, чем дарить радость другим?
В сентябре мы собрали картошку и повезли ей на квартиру. Она смеялась и плакала, отказывалась и целовала нас, грязных и усталых маленьких мужчин. А несколько дней спустя, не веря ушам, мы слушали Юрку. «Она продала картошку», — вот какая была Юркина новость. Продала картошку, которую мы вырастили для нее, продала по пятьсот рублей (столько стоил в то время мешок картошки). Это было невыносимо больно!
А Юрка клялся и божился, что сам видел, как грузили в кузов картошку, как смеялась она, провожая покупателей.
… Она вошла в класс, поздоровалась с нами, но мы не ответили и расселись по партам, подавленные и униженные. И так три дня, а на четвёртый мы прочитали в районной газете заметку о благородном поступке учителя Ирины Васильевны Орловой, безвозмездно отдавшей госпиталю двадцать пять мешков картофеля…
Утром всем классом мы просили у неё прощения. И целый месяц потом не замечали Юрку, хоть был он тут же, в классе. Почему же она не сказала нам? Думала, что мы будем против? Нет, она просто не хотела, чтобы кто-то знал.
Последний раз она была с нами декабрьским утром. Давала свой последний урок, но был ли он уроком, а не прощанием? Она читала Лермонтова, но мы не думали о нём. Нас не покидала мысль, что это последний раз.
Неузнаваемо преображённая военной формой, красивая, она читала нам «Мцыри». А на вешалке висела её шинель, от которой тревожно пахло войной. Шинель была новая, ещё не обмятая, без единого пятнышка, и всё же от нее пахло войной, дымом костров, разрытой снарядами землёй, кровью и порохом. Она уезжала под Сталинград. Она не говорила нам этого, наверное, сама не знала, куда её отправят, но мы знали: под Сталинград. Потому что характер её был под стать этому городу.
…А не стало её в апреле. Нет, в апреле пришло извещение, а погибла она в марте. Погибла весной. Я не знаю, где её могила. Может, похоронена просто в поле, и ни холмика над ней, ни памятника. Только наша память. «Учитель, перед именем твоим!..»