Связан ли образ сказочной Бабы-яги и Кизильская земля?
Образ Бабы-яги в современной культуре переживает значительную трансформацию, уходя от архаичного образа злой ведьмы-похитительницы и хранительницы границы между мирами. Как показывают исследования, в современной массовой культуре, например, в популярных фанфиках по мотивам русских сказок, этот персонаж всё чаще предстаёт в более положительном ключе, теряя свои традиционные атрибуты (костяную ногу, связь с лесом и избушкой) и обретая внутреннюю мотивацию и эмоциональность.
От Москвы до самых окраин!
Этот процесс «осовременивания» и «расколдовывания» мифологического образа приводит к утрате его негативных функций и переосмыслению в сторону «Яги-дарительницы». И параллельно с этим культурным переосмыслением образа Бабы-яги по всей России появляются тематические музеи и арт-объекты, материализующие новый интерес к персонажу. Так, в Москве работает постоянная «Резиденция Бабы-яги» в Центральном детском магазине на Лубянке с бронзовой скульптурой и уникальной избушкой, а также «Музей-избушка Бабы-яги» в Измайловском кремле. В Подмосковье, у села Мамонтово, открылась интерактивная вращающаяся изба, где можно погрузиться в сказочную атмосферу. Кроме того, в Белгородской области, в Музее народной культуры в Прохоровке, проходила выставка «Баба-яга: от мифа до искусства», демонстрирующая разнообразие трактовок этого образа.
Регионы-претенденты на родину Бабы-яги
В русской мифологии у Бабы-яги нет одной «прописки» – она обитает на границе миров, в «тридевятом царстве», которое отделено от мира живых огненной рекой Смородиной. Её избушка на курьих ножках стоит на опушке дремучего леса, являясь сторожевым постом между Явью (миром людей) и Навью (миром мёртвых). Однако в 2004 году туристический бренд официально закрепил «родину» за ярославским селом Кукобой, где сейчас работает тематический музей. Есть и альтернативная версия – Ивановская область (село Фурманово), чьи жители связывают свою землю с «берегиней»-покровительницей ткачих. Но я считаю, что настоящая родина Бабы-яги вовсе не «тама, а тута».
Что в имени тебе моём?
Этимология (происхождение) имени Бабы-яги до сих пор остаётся предметом научных дискуссий. Единой версии нет, но существуют несколько основных гипотез, возводящих имя к разным праславянским корням. Вот ключевые из них:
1) связь с хтоническими существами. Современные исследователи часто возводят «Ягу» к праславянскому *ęga, что означает «змея, гадюка» (родственно литовскому angis). Это подчёркивает её древнюю, хтоническую (подземную) природу и связь с миром мёртвых;
2) значение «болезнь, ужас». Имя сближают с литовским глаголом éngti («душить, мучить») и древнерусским словом язя («болезнь, недуг»). В других славянских языках родственные слова означают «ужас», «гнев» или «злую ведьму» (например, польск. jędza);
3) глагол «ягать». Ранее популярная версия связывала имя с русским диалектным глаголом ягать («кричать, шуметь, браниться»), однако сегодня многие исследователи считают это сближение устаревшим;
4) другие гипотезы. Существуют также и другие версии: например, от санскритского yaga («жертва, жертвоприношение») или от коми яг («бор, сосновый лес»), что делает её «лесной женщиной».
Таким образом, большинство серьёзных версий сходятся на том, что имя «Яга» происходит от славянских корней, связанных со смертью, болезнью, потусторонним миром или опасными существами, и подчёркивает её роль как проводницы на границу миров.
А может, этот образ пришёл от соседей?
Вся история нашей страны – это, по факту, бесконечное сплетение бесчисленных связей народов, населяющих её. Отсюда, например, и связь Бабы-яги с финно-угорскими и тюркскими аналогами прослеживается на нескольких уровнях: от прямой языковой общности до сходства мифологических функций, хотя единой версии её происхождения в научной литературе мною не найдена.
Финно-угорские параллели и заимствования. Этнографы и лингвисты связывают происхождение образа с культурным обменом славян с финно-угорскими народами в период расселения. Прямые заимствования: у финно-угров существуют персонажи-двойники: у марийцев – Овда, у удмуртов – Обыда (прямой аналог Бабы-яги, лесной дух), у карелов и финнов – колдунья Лоухи (хозяйка Похъёлы из «Калевалы»).
Этимология (Связь имён): согласно словарю Дьяченко, имя «Яга» происходит от финского äkä («гнев, злоба») или эстонского äge («сердитый»). Таким образом, «Баба-яга» буквально трактуется как «злая женщина».
Архетип «стража границы»: как Баба-яга, так и Лоухи являются пограничными существами. Однако если Яга связана с индивидуальными обрядами перехода (инициация героя), то Лоухи воплощает связь с природно-космическим порядком.
Реальные прототипы: «избушка на курьих ножках» – это, вероятно, переосмысленные финно-угорские погребальные амбары «чамья» на высоких сваях (чтобы звери не добрались до припасов или тела), стоящие к лесу «задом».
Отсюда же идёт мотив «костяной ноги» (скелет в амбаре) и запаха «русским духом» (запах живого человека для покойника).
Тюркские параллели
Связь с тюркскими языками также прослеживается в этимологии имени.
Этимология (Враг): в тюркских языках (татарский, киргизский, алтайский) корни «яги» и «джау» означают «враг». Это подкрепляет теорию о том, что имя изначально несло значение «чужая, враждебная женщина».
Сходство функций: у тюркских народов есть демонические женские персонажи (например, Жалмауыз кемпир у казахов), которые, как и Яга, выполняют роль медиаторов между мирами (испытателей героев и хранителей сакрального знания).
Аналог Бабы-Яги в башкирской мифологии
На первый взгляд, в мифологии татар и башкир прямыми аналогами Бабы-яги выступают несколько персонажей, чаще всего это – Убырлы карчык (Убырлы карсык) и Албасты. В отличие от русской Яги, которая часто выступает как проводник или даритель, её тюркские «родственницы» имеют более выраженную демоническую, вампирическую природу.
Убырлы карчык: ведьма-вампир – это самый функциональный аналог Яги в волшебных сказках. Это злая старуха, которая живёт в чаще леса. Притворяясь безобидной, она входит в доверие к героям, а затем высасывает кровь или костный мозг. Иногда превращается в животных или предметы (волк, бочка дёгтя). Но встречаются и положительные ипостаси: например, она может одаривать героев за работу («Падчерица») или даже проглатывать больных и выплёвывать их здоровыми («Тан-батыр»). Это роднит её с теми же древними архаичными божествами матриархата.
Образ Албасты – это более древний и устрашающий дух, общий для всей тюркской мифологии. Она предстаёт в образе уродливой обнажённой женщины с длинными распущенными волосами и обвисшими до колен грудями. Часто связана с водной стихией (озёра, болота). Основная её функция – вредительство. Она насылает кошмары (душит по ночам, садясь на спящего), вредит роженицам и может похищать новорождённых.
Есть ещё один схожий образ – это Мәскәй (мяский эбей). Отрицательный старушечий персонаж, который в сказках описывается как «людоед». Таким образом, у всех этих персонажей башкирского фольклора акцент смещён в сторону чисто вредоносной (часто вампирической) силы, хотя эпизодически она тоже может выступать помощницей людей. Поэтому нельзя сказать, что эти образы полноценно зеркальны образу Бабы-яги в русских сказках.
Страж мира смерти
В башкирском народном эпосе «Урал-батыр» и в зороастрийской «Авесте» присутствует удивительно схожий мотив – символический порог из мира живых в мир мёртвых, переходя который, герой встречает старуху, олицетворяющую собой неправедность образа жизни в мире живых. Вот ключевые параллели в описании этих сцен:
1. Образ старухи и девушки у «дороги». В эпосе «Урал-батыр» Урал на пути в страну Катила встречает измождённую старуху с девушкой-дочерью. Их появление – знак, что герой приближается к испытаниям. Старуха здесь символизирует страдания народа под властью злого царя:
«Там старуху он повстречал:
Рубцами и шрамами испещрена,
Кровью запёкшейся обагрена
У старухи была спина.
Кожа висела на ней клоками,
Словно изодранная волками.
Чернели её обнажённые ноги,
Как у кур, ворошащих мусор,
Точно трава, что стужей убита.
Желтизной её щеки покрыты,
Как у коры, что лишилась сока.
Мясо на бёдрах её иссохло,
Точно наросты на дереве старом,
Выступали буграми суставы».
(«Башкирское народное творчество», т. 1 с. 49)
2. Мост Чинват и Даэна. В «Авесте» душа после смерти подходит к мосту Чинават. На этом переходе её встречает Даэна: для праведника – в виде красивой девушки, а для грешника – в виде отвратительной старухи.
Это двойное явление служит непосредственным определителем посмертной участи. «…Потом зловонный холодный ветер прилетает, дабы поприветствовать душу. Кажется, будто пришёл он из северных краев. В ветре предстало ей (душе) то, что было её совестью и деяниями, в виде старой шлюхи, голой и истасканной, с открытыми бёдрами и задницей, покрытыми бесчисленными прыщами, похожей на самое поганое и зловонное создание…» (Джал Дастур Керседди Паври, «Зороастрийская книга мёртвых»).
3. Моральное испытание. В обоих случаях встреча со старухой/девушкой – это нравственный экзамен, а не физическая битва. Реакция героя и суть диалога определяют его путь, вскрывая внутреннюю природу персонажа (склонность к добру или злу).
4. Символизм перехода. В обоих текстах локация связана с пограничьем: в эпосе – это порог страны Катила (мира зла), в «Авесте» – это мост между миром живых и мёртвых. Старуха выступает проводником, указывающим последствия сделанного выбора.
Как видите, и башкирский эпос, и древнеиранская мифология используют один и тот же архетипический приём: испытание старухой-девушкой на пороге нового мира. Это яркий пример того, как разные культуры осмысляют переход через границу и нравственную оценку пути героя. Но и этим общность изначального архетипа старухи как «стража миров» не ограничивается.
Продолжение следует.
